В.С.НЕПОМНЯЩИЙ
— Скажите: ведь "уважать себя заставил" —
это значит умер?"
Когда мне впервые задали этот вопрос, растерялся, как
врач перед неизвестной болезнью.
То есть как это — умер?! Герой, которому принадлежат
эти слова, недоволен тем, что придется "с больным сидеть и день и
ночь" и т.д.,— кажется, ясно...
Но — умудрялись спорить, и это продолжается по сию
пору. Со временем вопрос — он всегда исходит от актеров, чтецов и даже
режиссеров — приобрел характер эпидемии, и я перестал удивляться. Со временем
же понял, что, при всей нелепости, возникновение вопроса не случайно. Актерский
и чтецкий взгляд очень пристален к деталям, частностям — порой невпопад, за
счет внимания к вещам более важным и даже основным; и все же в своеобразной
зоркости ему не откажешь. И вот этот въедливый взгляд обнаружил в первой строфе
романа странность: если дядя — человек "самых честных правил", то
есть таково его всегдашнее свойство, то почему далее говорится, что он
"уважать себя заставил" ? У кого-кого, но у Пушкина таких пустых
тавтологий быть не может... Нет ли тут, в таком случае, другого, переносного
смысла? Приказал долго жить, уважать себя заставил...
"Трактовка" дикая — но тавтология-то
подмечена верно.
Дотянув за эту ниточку, мы обнаружим в первой строфе —
точнее, в первых ее строках — целый клубок странностей.
Однажды, разговаривая с учителями, я предложил им для
оценки такую фразу:
"Петр Первый, основатель Петербурга, когда стоял
на берегу Невы, он решил построить северную столицу".
Большинство присутствовавших оценило синтаксис на
двойку.
Тогда я сказал, что придуманная мною фраза есть — за
вычетом несущественных деталей — синтаксическая калька первых строк первой
строфы Первой главы "Евгения Онегина".
"Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку
занемог, он уважать себя заставил..."
В самом деле — отставим на некоторое время в сторону
пиетет перед пушкинским текстом и вглядимся.
Неуклюжая и необъяснимая инверсия "Мой дядя...
когда" вместо "когда мой дядя" (понятно, что трудностей
версификации для Пушкина не существовало) делает лишним, тяжело провисающим
второе подлежащее "он", отнесенное к тому же лицу.
Дальше — уже названная тавтология: "самых честных
правил" — "уважать себя заставил"; что-то тут и в самом деле
лишнее. Ссылка на иронию, заключенную в намеке на крыловское "Осел был
самых честных правил"! ("Мужик и Осел"), не делает построение
лучше; а ведь Пушкин никакому красному словцу не пожертвует чистотой и
правильностью слога.
Странно звучит и обстоятельство времени
"когда": оно было бы понятно; если бы герой вспоминал о событии
прошлом, пусть и недавнем,—' но перед нами вовсе не воспоминание, а реакция на
только что полученное известие (Прочтя печальное посланье, Евгений тотчас на
свиданье Стремглав..."): в таких случаях событие представляется нам
происшедшим как бы сейчас — и "когда" здесь явно неуместно.
Еще недоумение. Устами героя нам сообщается, что некий
его родственник — человек, во-первых, чрезвычайно порядочный, а во-вторых, глуп
как сивый мерин, то бишь Осел из басни; и это возвещается в первых же строках
романа, словно его сюжет тесно связан с этим родственником и потому для начала
романа ничего важнее быть не может. Но ведь роман про другое — так отчего такая
честь?
Нелепостей так много, что они ввели в заблуждение даже
И.С.Тургенева, который — об этом говорит В.Набоков в своем комментарии к Первой
главе — в прозаическом переводе романа на французский (совместно с Виардо,
1863) сочинил следующее: "Когда мой дядя серьезно заболел, он стал
придерживаться более нравственных правил" (Des qu'il tombe seriesement
malade, mon oncle professe les principes les plus moraux").
Одним словом — или Пушкин построил первую фразу
романа, мягко говоря, не совсем удачно, или — или мы ее неверно читаем и
понимаем.
Есть, однако, издание, не дающее повода ни для одного
из перечисленных недоумений,— Первая глава романа, вышедшая, как известно, в
1825 году. Там есть деталь, ставящая все на свои места.
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог;
Он уважать себя заставил...
Как видим, после слова "занемог" — точка с
запятой. Это значит, что две первые строки есть законченная фраза, содержащая
определенное утверждение.
В этой фразе "когда" имеет смысл вовсе не
времени, а условия: "...самых честных правил в том случае, когда",
"в том случае, если" или просто "если" ("коли").
Такое значение "когда" — у Пушкина на каждом шагу: "Когда б
надежду я имела...", "Когда б вы знали, как ужасно...",
"Когда Борис хитрить не перестанет, Давай народ искусно волновать",
"Когда помилует нас Бог, Когда не буду я повешен..." и т.д. Перечень
примеров в "Словаре языка Пушкина" внушителен — но "Когда не в
шутку занемог" отсутствует.
Чтобы убедиться, что это ошибка составителей,
обратимся к черновому варианту первых строк романа.
Мой дядя самых честных правил
Он лучше выдумать не мог
Он уважать себя заставил
Когда не в шутку занемог.
Феерическое введение в роман ! Читателя словно в
мчащийся поезд (то бишь "ямскую карету"), вталкивают на ходу; словно
кипятком, обдают подлинностью непосредственной эмоции: Мой дядя — самых честных
правил! Он лучше выдумать не мог ! Почти вскрик восторга — изумленного, но и
иронического (намек на крыловского Осла), по случаю в высшей степени приятного
сюрприза — некоего чрезвычайно благородного и к тому же необыкновенно
остроумного поступка человека, от которого ничего благородного и остроумного
ожидать было, по мнению героя, нельзя. Эмоциональные оценки героя, темперамент
всего "введения" тем для нас ярче, что читатель пока еще не в курсе
дела, — перед ним маленькая интрига текста. Дальше она стремительно себя
разоблачает: третья и четвертая строки повторяют — соблюдая строгий параллелизм
первой и второй строкам — точно то же самое, но уже на языке не эмоций, а
логики, а именно: дядя не вообще, не всегда "самых честных правил" —
он оказался таким, оказался способен на достойный "уважения"
поступок, и "выдумал" он не что-нибудь, а — не в шутку (то есть
смертельно) заболеть.
Таким образом, структура чернового начала (реакция
одного человека на возможность близкой смерти другого) жестка до беспощадности;
говоря словами Баратынского, тут "правда без покрова" — человек
представлен в своем голом эгоизме.
Такая жесткость — не в правилах Пушкина, он не любит
разоблачать и обличать своих героев, тыча пальцем; набросав контур, он затем
растушевывает, или затушевывает, "заметает" слишком глубокие тени,
слишком жирные линии. Так и здесь: набросав первые строки, он тут же
затуманивает этот рисунок, ход мысли словно смягчается рессорами — строки
переставляются в том порядке, что нам известен, и тогда уходит откровенно
восторженная интонация, реакция героя на болезнь родственника становится более
медитативной ("Так мыслил молодой повеса" — черн.).
Одним словом, построение первых строк романа на самом
деле синтаксически безукоризненно, нет в нем также тавтологий и иных
странностей, о которых шла речь выше. Вот только значат эти строки совсем не
то, что мы привыкли думать: в них характеризуется вовсе не дядя, а племянник;
точнее, в них представлено отношение заглавного героя к родственнику; их
предмет — не сама особа этого родственника и ее "правила", а
глубочайшее безразличие заглавного героя к этой особе, вообще — к другому
человеку, смешанное с легким презрением (цитата из басни), которое теперь
сменяется готовностью лицемерить, идти, "денег ради, На вздохи, скуку и
обман". И смысловой "повтор": "Самых честных правил" —
"уважать себя заставил",— вовсе не тавтология; его функции
многообразны: это и раскрытие, и усиление выраженных в первых строках чувств
удовлетворения и одновременно иронии, эти честное — но не без юмора — сознание
героем своего цинизма; это, наконец, толчок к рекомендации остальным
"родным": "...И лучше выдумать не мог. Его пример другим
наука",— не худо, чтобы и "другие" заслужили "уважение",
последовав дядину примеру.
Из всего этого следует, что "другие" люди
вообще существуют для героя не сами по себе, а только в отношении к нему, к его
интересу. Сами же по себе они не более чем "ряд докучных привидений"
(гл. VIII), "двуногих тварей миллионы" (гл. II), вроде пресловутого
Осла. Оказывается, знаменитый пассаж о том, что для "нас", глядящих
"в Наполеоны", миллионы "других" — "орудие одно"
и что "нам чувство дико и смешно" (ср.: "Печально подносить
лекарство, Вздыхать..." и пр.),— это место есть, в сущности, философическая
вариация на тему первых строк романа, являющихся своего рода визитной карточкой
героя — да, пожалуй, и диагнозом его нравственного "недуга".
В самом деле, стоит проследить поведение Онегина на
протяжении всего сюжета, вплоть до последней главы, и мы увидим, сколь
последовательно его отношение к "другим" как прежде всего объектам
его, Онегина, оценок, интересов, хотений, настроений и даже рефлексов. И только
в финале романа соотношение между героем и "другим" меняется: Онегин
видит в Татьяне лишь объект своей страсти, но Татьяна оказывается субъектом,—
именно поэтому ее ответ ("Я вас люблю... Но...") оказался так
ошеломляюще неожидан для Онегина, прозвучав словно из другого пространства и
поразив героя "как громом".
Что же до злополучного дяди, то эта тема — из тех
"ружей", которые в конце концов стреляют (как, впрочем, всегда у
Пушкина): не в последней, так в предпоследней главе. Та самая ключница Анисья,
с которой дядя "лет сорок" бранился, сердечно и наверняка утирая
кончиком своего платка слезу, рассказывает Татьяне о "старом барине":
Со мной, бывало, в воскресенье,
Здесь, под окном, надев очки,
Играть изволил в дурачки,
Дай Бог душе его спасенье,
А косточкам его покой
В могиле, в мать-земле сырой!
Это не "надгробный мадригал", это настоящий
памятник ничем не замечательному для иных человеку, и не рукотворный, а в
памяти, в чувстве, в сердце "воздвигнутый".
Герой романа таких чувств — простых, то есть
"диких и смешных",— не ведает, или вспоминает их редко и "на
минуту" ("чувствий пыл старинный"), или не внемлет и не верит им
— так же, как бесплодно внимает "в шуме и в тиши Роптанье вечное
души". Поэтому и случилось ему пройти мимо любви, а опомниться — когда уже
поздно.
Если есть у героя трагедия, то именно она и выразилась
в первых строках романа: его отношение к "другим" как не имеющим не
только собственной ценности, но как бы даже и собственного бытия; приобрести в
его глазах бытие и ценность — хотя бы относительные — "другому"
удается только ценою смерти"
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог;
Он уважать себя заставил,
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука...
Почему исчез знак препинания, возвращающий первым
строкам белового текста романа синтаксическую правильность и семантическую
вразумительность,— точка с запятой, поставленная (кем? Пушкиным? Или Плетневым
?) после "занемог" и акцентирующая в слове "когда" смысл
"если" ?
Об этом можно только гадать. Можно, к примеру,
предположить: "когда" в значении "если" было в поэзии
настолько употребительно (не наравне ли с "если"?), что смысл фразы
разумелся само собой; наборщик ошибся и вместо точки с запятой поставил
запятую; а у автора, по его признанию, "глаз недоставало" на
корректуру, в особенности на "зн. препинания"; а дальше так и пошло —
до первого посмертного издания 1838 года, где точка с запятой возникла снова.
Но потом вмешалась наука…
Возможен, кто знает, и более затейливый вариант:
издавая роман позже, Пушкин ограничился запятой, продолжая избегать жесткости,
явственно разоблачительного, до сатиры, характера, который приобретали первые
строки в противном случае ("Где у меня сатира? о ней и помину нет в
"Евгении Онегине". У меня бы затрещала набережная, если бы коснулся я
сатиры",— писал он 24 марта 1825 г. А.Бестужеву), и пошел на лукавую игру
с читателем, как бы предоставив ему выбор: чему "трещать" явственнее
— нравственной репутации представляемого читателю молодого человека или
синтаксису и смыслу текста ? Не знаю, как приняли и поняли приглашение читатели
того времени, какой выбор делали они, но наука стала на сторону героя, а
синтаксическую и семантическую какофонию предпочла не замечать: пунктуация
первого прижизненного издания Первой главы и первого посмертного издания романа
не была принята во внимание.
Комментариев нет:
Отправить комментарий